И отобрал ореол у войны. Что-нибудь следует делать со смертью,— Много ли толку взывать к милосердью, Прятаться в блуде, трудах и вине? Все же мне лучше, чем дичи под сетью. Два утешенья оставлены мне. Первое — ты, моя радость, которой Я не служил ни щитом, ни опорой,— Но иногда, оставаясь вдвоем, Отгородившись засовом и шторой, Мы забывали о том, что умрем. Ты же — второе, мой недруг, который Гнал меня плетью, травил меня сворой, Мерил мне воздух и застил мне свет, Ты, порождение адской утробы, Ужас немыслимый мой, от кого бы Рад я сбежать и туда, где нас нет.

1995 год

«Все можно объяснить дурной погодой…»

Все можно объяснить дурной погодой. Эпохой. Недостаточной свободой. Перевалить на отческий бардак, Списать на перетруженный рассудок, На fin de siecle и на больной желудок… Но если все на самом деле так?!

1995 год

Муза

Прежде она прилетала чаще. Как я легко приходил в готовность! Стоило ей заиграть на лире, Стоило ей забряцать на цитре, Пальцами нежно перебирая — Струны, порочный читатель, струны. После безумных и неумелых (Привкус запретности!) торопливых Совокуплений она шептала: «О, как ты делаешь это! Знаешь, Н. (фамилия конкурента)